XIV глава. Аленушка

Круг за кругом, ходили мы по линии. Те же лица, практически те же грузы.
Время будто зациклилось и с каждым кругом возвращалось назад, к
исходной позиции. Это было почти как бег на месте. Дежавю… На берег
или, как говорят моряки, «в город» практически не ходил. Пива у меня и
так всегда было много, практически везде его приносили супервайзеры.
Общаться с людьми хотелось все меньше и меньше. Так, только по работе.
Иногда забить козла в кают-компании, посмотреть старый, с десяток раз
смотренный уже фильм, да четыре раза в день спуститься в кают-компанию

вот и все развлечения. Народ на судне стал каким-то тусклым,
неулыбчивым, и даже тропическое вино слабо помогало расслабиться.
Редко, но все же случалось, что скудный список развлечений разбавлялся
взятыми на соседних судах фильмами. Чаще брали у поляков, англичан и
американцев. У них всегда было много фильмов. Обычно взятые у
иностранцев фильмы были на английском языке, а внизу шли титры на
шведском. Международный профсоюз моряков менял им фильмы в крупных
портах. Мы же брали примерно двадцать фильмов в базовом порту и
обязаны были вернуть там же. Один раз повезло и мы официально
поменялись коллекциями фильмов с нашим судном в Штатах.
Интересный парадокс. Казалось бы, встречаясь в далеком иностранном
порту с отечественным судном, должен всей душой тянуться к нему, к
людям на нем, но этого не происходило. Свяжешься по радио, узнаешь, есть
ли однокашники или знакомые, и все. Редко, когда происходили плотные
«смычки», а иными словами – довольно бурные гулянки. Это случалось,
если стояли рядом, и общение не было связано с транспортом.
Не знаю почему, но практически всегда, если рядом стояли английские или
польские суда, между нашими экипажами возникали довольно плотные
отношения. Начиналось все с того, что делегация из двух-трех человек шла
к ним, чтобы взять на вечер пару фильмов. Обычно в эту группу входил
кто-то из помощников, знающих английский. Слово за слово, угощение у
англичан в судовом баре, а у поляков – в чьей-либо каюте. Заканчивалось
это общение футбольным матчем с англичанами после работы с массой
принесенного ими пива или посиделками за пивом с поляками. После
посиделок у поляков наши шли спать к себе на судно, а поляки – к
проституткам в город или задираться к восточным немцам, если суда с
таковым флагом вдруг оказывались в порту и стояли не очень далеко. Зная,
что нам нельзя уходить с судна, они клятвенно обещали разобраться с
«противником» и за нас.
Старания крепко подпивших поляков раздразнить немцев на драку
зачастую заканчивались тем, что поляков неслабо били, но утром,
возвращаясь из города с «фингалами» под глазами, шишками и
перебинтованными носами, они подходили к нашему трапу и орали
хриплыми похмельными голосами, что отомстили за Освенцим и не
посрамили славян! Тогда они еще помнили это и не стеснялись говорить о
своих славянских корнях.
Лишь один раз, еще курсантом, мне довелось увидеть, как поляки, плечом к
плечу с восточными немцами, бились с китайцами в интерклубе Хайфона, и
потом, крепко обнявшись, чтобы полиция не смогла никого вырвать из
массы, дружно провожали наших моряков до судна. Это было в те, далекие
уже годы «культурной революции» и конфликта на острове Даманском.
Китайские моряки, человек пятнадцать, стали издеваться над несколькими
нашими моряками, зашедшими в интерклуб, а большая компания довольно
неплохо попивших пива с креветками поляков и немцев, уже
прикидывающих, как и где им подраться, увидели это и вступились за
наших.
Мало было таких острых, живых ощущений на фоне монотонной и
расписанной по минутам жизни, но все имеет свое начало и свой конец. На
восьмой месяц моей работы на этом судне, пароходство подтвердило нам
заход в базовый порт на ремонт после окончания очередного круга, то есть
через месяц. На целых два месяца судно встанет в завод в родном порту!
Нужно понять, как устали все на судне к тому моменту, чтобы оценить,
насколько радостным было известие о предстоящем заходе в родной порт и
о постановке во Владивостокский судоремонтный завод. Оно вызвало
самый настоящий переполох на судне! Механики во главе с дедом, чиф и
боцман – все носились с рулетками, листами ремонтных ведомостей и
чертежей. В каютах командиров кипела работа – подбивались все журналы,
заполнялись подзапущенные формуляры, составлялись заявки на
снабжение и работы. Даже на фильм собиралось вдвое меньше народа, чем
обычно. Люди стали веселее, глаза у всех заблестели. Все чаще слышался
смех.
И в этом – еще один парадокс. Все прекрасно знали, что стоянка судна в
базовом порту – сплошная нервотрепка! Всё, какое только есть на вашу
голову, начальство, инструкторы и инспекторы всевозможных мастей, все
они непременно будут у вас на борту, даже если вы и зашли на день-два!
Кто-то, прекрасно понимая, что он лишний на этом, почти случайном
празднике для моряка, старается быстрее сделать свою работу и уйти,
оставив какие-то рекомендации. Большинство же проверяющих совершенно
уверены, что судно зашло в порт именно для того, что пообщаться с ними и
убедиться в их компетентности, строгости и важности…
Сидит такой человек перед тобой и тусклыми, ничего не выражающими
глазами сверлит тебя и нудит, нудит, подтачивая и так больную от долгой
разлуки душу. Где-то не так заполнено, что-то не так записано… Много есть
такого, за что можно зацепиться при желании. Уходит один проверяющий –
тут же приходит второй, за ним третий…
Бежишь в управление пароходства, сдаешь отчеты, обходишь отделы. По-
разному тебя встречают, разные складываются впечатления от общения –
от радости до гнева и обиды, но результат всегда один — к вечеру ты
выжат как лимон, истощен и морально, и физически, а ведь вечером как
раз
и наступает время для воплощения того, о чем ты мечтал, идя в родной
порт. Мечты у всех были очень похожими — встретиться с родными и
любимыми, погулять по земле, послушать родную речь на улицах,
вляпаться в родные торговлю и сервис, робко сравнить их с теми,
постылыми, заграничными. И все же, это было свое, родное и ничто
заграничное не может с ним сравниться! Даже тупая, утомляющая суета и
нудятина прошедшего дня не могут умалить радостей вечера в родном
порту! Так или примерно так думалось о предстоящем.
Месяц пролетел как одна неделя – все спорилось, работа кипела, как будто
это был первый месяц после отпуска. Возбуждение нарастало по мере
приближения к родным берегам.

Иваныч, ты только глянь, на какую карту перешел, — с улыбкой встретил
меня третий, показывая на карту, где в дальнем углу виден был он,
Владивосток.

Хорошая карта, всем картам карта, — согласился я, — посчитал уже, когда
подходим?

Ага, завтра к полуночи должны к Аскольду подойти.

Вот и хорошо, по паре вахт отстоять– это пустяк. Одолеем!
И действительно, одолели! Вечером третий «зацепился» за берег и теперь
уже можно было точно посчитать, когда мы будем на рейде Владивостока.
Получалось – рано утром, на вахте чифа. Опять мне не спать после вахты,
подумал я, но эта мысль тут же улетучилась.
Поворотный, Аскольд, Скрыплев, Басаргина, Поспеловские створы,
Голдобин – какие родные названия, какой песней они звучат в голове, как
фантастически приятны, когда произносятся на мостике вслух! Ради таких
минут стоит жить!
В шесть пятнадцать отдали якорь на рейде порта Владивосток. Судов на
рейде было немного. Кроме нас — еще три судна, и это было вполне
понятным, потому что в это время, в июне весь флот тянулся на север, к
Магадану, Провидению, Анадырю или Певеку. Так было всегда. Наше
судно не имело прочного ледового пояса на корпусе, и поэтому к нам это не
относилось. Нашим уделом были южные моря.
Оркестров не было, жареных поросят на блюде и салютов в нашу честь
тоже
не было. Обычное судно, каких сотни, пришло из обычного рейса. Кроме
родных и начальства, кому это интересно? Не было и властей –
карантинных, таможни, пограничников. С этими все было проще —
пересменка! Война — войной, а обед по расписанию! Идти к нам – это в
лучшем случае около трех часов работы, а смена заканчивается через
полтора часа. Теперь только новая смена, а это – не раньше девяти. Можно
было и вздремнуть, но шансы на это практически равны нулю – не уснуть
после восьми месяцев рейса на рейде родного порта, когда вот он, как на
ладони, а пойти туда не можешь, потому что граница закрыта, а у тех, кто
ее может для тебя открыть — пересменка!
Понимая все это умом, не понимаешь всем остальным. Так и хочется
закричать: «Вы что, совсем не скучали по нам? Нас же не было здесь
восемь
месяцев! Неужели вы забыли о нас?». Никто, однако, не кричит. Словно
зомби, все ходят по палубам, сидят в каютах, бесцельно глядя в пустой и
постылый подволок, где каждый винтик и каждый влипший в когда-то
белоснежную краску волосок от кисти знаком и обсмотрен множество раз.
Судно погружается в тягучее и липкое состояние – ожидание властей. Если
существует в природе состояние безвременья, то это именно оно. Никто и
ничего не делает – все уже сделано, проверено и готово. Все застыли в
стремлении пережить эти несколько часов так, чтобы их совсем не было,
чтобы они мелькнули и не остались даже в памяти.

«Внимание, экипажу находиться в своих каютах. Через пять минут на
борт судна прибывают власти», — раздается в динамиках голос третьего.
Интересно было бы в этот момент посмотреть, что там такое происходит
внутри людей, какие процессы? Только что сидящие с пустыми взглядами
или бродящие бесцельно зомби вдруг стали живыми. Глаза лучатся
энергией, руки-ноги требуют движений, рты до ушей, а вселенская радость
и любовь написаны на лицах, только что бывших усталыми и опущенными.
Подойди в такую минуту недруг – и он будет расцелован!

«Экипажу собраться в столовой», — звучит в динамике.
Пограничники, внимательно вглядываясь в лица и сравнивая с
фотографией на документе, выдают каждому его паспорт моряка или, как
его все называют, мореходку. Получивший документ, идет в свою каюту. В
это же время, человек шесть пограничников и таможенников с боцманом и
плотником рыщут по судну. Все, кто не участвует в работе властей, сидят
по
каютам и ждут.
Я работаю с комиссией. Груза у нас на борту нет, поэтому никаких
сложностей не возникает. Просмотрев документы, таможенник ставит на
них свои штампы и теряет интерес ко мне. Все, практически свободен и иду
в каюту. На судне снова воцарилась тишина, но это уже другая тишина,
напряженная и тревожная. У всех одна мысль –«найдут или не найдут».
Всегда есть вероятность того, что кто-то что-то купил такое, что нельзя
везти открыто. Это были мелочи в виде лишней пары обуви или нескольких
мотков столь популярного тогда мохера, или не задекларированной десятки

другой долларов, или еще что — нибудь в этом же роде. Ни об оружии, ни о
наркотиках в те времена не было и речи.
Сейчас, в наши дни это смешно читать, а тогда все было очень серьезно. За
такую вот мелочь можно было лишиться визы, то есть допуска к
загранплаванию. Еще хуже было, если в каком-нибудь укромном уголке
найдут «бесхозную» контрабанду. Тогда весь экипаж лишался премий,
составляющих очень весомую часть зарплаты, а само судно долго еще
всячески, при любом удобном случае, притеснялось. Как говорится, Бог
миловал, и все прошло нормально.

«Досмотр судна закончен, хождение разрешено. Граница открыта», —
раздалось долгожданное.
Все, с этой-то минуты и пошла нормальная, суетливая портовая жизнь.
Отошел катер с властями и почти сразу подошел другой, с агентом и с
«заводчиками». Теперь рейдовые катера, работающие по расписанию,
каждый час будут подходить и к нам. Агент пошел к капитану, а заводские
– к старпому, стармеху, радисту, электромеханику. Начался процесс,
именуемый согласованием ремонтных ведомостей. Все это сводилось к
одной простой задаче. Нам — заставить завод сделать как можно больше
работ, а заводу – отбиться от них, оставив только объемные и
дорогостоящие. Сумма на ремонт была уже переведена, и изменить ее
никому не удастся. Единственное, что еще может повлиять на нее – это
осмотр корпуса в доке, но он стоит отдельной статьей в смете. Все
остальное
зависело только от напористости экипажа и стойкости заводских. Вот и
неслись крики и возгласы из кают, где решалась судьба заготовленных в
море пунктов. Мало — помалу битва стихала. Вскоре крики и возгласы
затихли, сменившись звоном бокалов. Это был верный признак того, что
согласование свершилось. Вскоре заводские уехали.

Ну что, Иваныч, до вечера стоим на рейде, — сказал чиф, входя в мою
каюту, — док будет готов только через трое суток. Сегодня из него выводят
судно. Пока кильблоки для нас выставят, да пока все инспекции проверят,
время и пройдет. Ты становись сегодня на вахту, третьему замена идет, а
мастер дал ему задание карты самому сменить и корректуру получить,
потому что третий придет совсем зеленый, только из училища вылупился.

Понял, — со вздохом ответил я, вспоминая, как в картографию. Значит, до
утра на вахте. Нужно будет позвонить родителям, ведь ждать будут.
Позвонить с судна в то время представляло большую проблему. В море
сделать это было почти невозможно, потому что все разговоры шли только
по радио, через Москву, да и слышимость зачастую была такая, что вообще
ничего нельзя было разобрать. В больших портах существовала служба,
которая могла вывести радиостанцию на городской телефон. Во
Владивостоке она называлась «Виктория», но пользоваться ею можно было
только по служебным надобностям, однако парой слов перекинуться с
домом
все же удавалось. Операторы — телефонистки смотрели на это сквозь
пальцы, понимая ситуацию. Наверняка, у большинства из них отцы или
мужья были моряками.
И пошла круговерть. Все будто забыли о том, что пришли в родной порт.
Работа – это главное, а лирика насчет дома – потом! Машинная команда
влезла в робу и пошла открывать люка и горловины топливных танков,
которые нужно будет как следует зачистить и промыть. Для этого вот-вот
должно было подойти специальное судно – мойщик танков с бригадой
мойщиков. Палубная команда открывала трюма и горловины водяных
танков. Все так увлеченно работали, что глядя со стороны можно было
подумать, что не было никаких восьми месяцев, да и вовсе не домой они
пришли, а так, в один из множества портов на пути…
Такова, однако, жизнь моряка. Судно для него — прежде всего. Все, что
касается жизни самого судна, его работоспособности и безопасности — вне
всяких обсуждений. Надо что-то сделать – будет сделано без счета
времени,
и ничто иное не будет иметь значения потому только, что от этого зависит
жизнь экипажа в море. У моряков нет той красивой картины, что мы видим
у летчиков. Лайнер приземлился, и пилоты в красивых формах, прекрасные
стюардессы покидают самолет на глазах еще не сошедших с самолета
пассажиров. Машина отдается на попечение мастерового люда, и к
следующему рейсу экипаж так же лихо подкатит к готовому самолету за
часик до вылета красивый, свежий, отдохнувший,
У моряков все не так красиво. У моряков так не бывает. Моряки не просто
работают, они живут на судне. Никто не придет и никто не сделает ничего.
Все делается только руками экипажа, и даже во время заводского ремонта
многие работы делаются своими силами.
Трое суток прошли очень быстро. Как ни много на судне работы, берег брал
свое! В семнадцать часов судно вымирало. Наскоро переодевшись, большая
часть экипажа, намытые и выбритые, спускались по трапу на рейдовый
катер или «лопату», как его называли за большую полукруглую площадку
на носу для удобства работы с судовыми трапами. На судне оставалась
только вахта и те, кому некуда было идти.
Вахта, однако, была не одинока – по судну слышались женские и детские
голоса. Истосковавшиеся по мужьям, жены были на судне с ними,
отпросившись на своих работах. Во Владивостоке и Находке к этому всегда
относились по — человечески. Если женщина просила отгулы для встречи
мужа, вопросов и проблем обычно не возникало.
Трое суток отпуска женщине на встречу — норма. Как и положено на
свадьбу. А чем не свадьба? Ведь за восемь и более месяцев настолько
успеваешь отвыкнуть от родного человека, что волнуешься, как в первый
раз. Это волнение вознаграждается такой бурей ощущений, пропущенных
за долгие месяцы, что они захлестывают, бьют через край. Куда там первой
брачной ночи, все многократно ярче и мощней!
Утром, вернувшись от родителей, поднялся на мост. Вчера водолазы
осмотрели наш корпус. Все нормально. Сегодня должны ставить в док.

Все, Иваныч, — встретил меня третий, — через час пойдем. Иди,
переодевайся и пей чай. Еще успеешь.
Через час я был на корме, третий — на баке. Самым малым ходом пошли в
порт. По бортам сопровождали два буксира. Причал за причалом
проплывали мимо нас. Показались сооружения судоремонтного завода. Док
был уже затоплен.
Странное это сооружение, плавучий док. Огромное, ровное поле из металла
и бетона с такими же бетонными бортами – надстройками по длинным
сторонам. На этих надстройках проложены рельсы, по которым
перемещаются четыре крана. Все это сооружение внутри представляет
собой сплошные водяные и топливные танки, а также машинное отделение
с дизель — генератором и мощными насосами. Открыв кингстоны , док
заполняет свои многочисленные танки водой и погружается настолько, что
судно может войти в него с торца. После этого док начинает откачивать
воду из своих танков и всплывает вместе с судном. В конечном итоге
оказывается, что судно весом в несколько тысяч тонн стоит между двумя
стенками на кильблоках. Теперь можно спуститься на палубу дока и
посмотреть на судно с того ракурса, с которого обычно никто его не видит.
Стоя там, внизу и глядя на обросший мелкими ракушками и водорослями
корпус, с которого постепенно стекает вода, вспомнил старинную, довольно
солоноватую английскую морскую шутку.
Впервые о ее существовании узнал на занятии по английскому языку в
училище. Дело в том, что в английском языке, да и вообще, в
международной морской практике судно – это «она». Не «оно», как
принято у нас, а именно «она». Наши попытки получить объяснения
оказались бесполезными. Преподаватель сказала, что скажет нам об этом
только после выпуска из училища, однако и после она не открыла нам этой
тайны. Ответ на этот, а также на многие другие, подобные этому вопросы
мы узнали уже в море, самостоятельно. Вот он, ответ. Дают его англичане,
то есть те, кто и ввел определение судна, как «она» :
WHY IS A SHIP CALLED SHE?
A ship is called a ‘she’ because there is always a great deal of bustle around
her;
there is usually a gang of men about;
she has a waist and stays;
it takes a lot of paint to keep her good looking;
it is not the initial expense that breaks you, it is the upkeep;
she can be all decked out;
it takes an experienced man to handle her correctly;
without a man at the helm, she is absolutely uncontrollable;
She shows her topsides, hides her bottom;
when coming into port, always heads for the buoys;
Her bottom must be always wet to keep her safe and healthy.

Попытаюсь перевести близко к тексту:

Почему судно называют «Она»?
Судно называют «Она», потому что вокруг нее всегда много суматохи.
Рядом всегда крутится много мужчин.
Внешне состоит из кривых и выпуклостей.
Требуется много краски, чтобы она всегда хорошо выглядела.
Разоряет не цена ее обретения, а стоимость ее содержания.
Налицо неуемная страсть к блестящим украшениям.
Правильно обращаться с ней могут только опытные мужчины.
Без мужчины у руля она становится абсолютно неуправляемой.
Всячески показывая свою верхнюю часть, всегда скрывает то, что снизу.
Входя в порт, всегда направляется к мальчикам ( буй и мальчик
звучат одинаково).
Последнюю строку переводить не буду. С этим справится каждый, имея
даже самый маленький школьный словарик.


Стоянка в доке длится обычно неделю – полторы. За это время днище
очищается от ракушек, водорослей и старой краски до металла, на
несколько раз красится особыми, антикоррозивными и антиобрастающими
красками. Многотонное винторулевое устройство разбирается,
обслуживается, чистится, вновь собирается и красится. И все это время в
помещениях стоит страшный грохот, туалеты не работают, воды и
вентиляции нет, камбуз работает по минимуму. Все стараются на ночь
сбежать домой, в гостиницу, куда угодно. Кроме вахты, в доке на судне
остаются на ночь обычно те, кому совсем некуда идти или кто по каким-то
причинам должен быть на судне. Но это – ночью, а днем все как обычно –
нормальный рабочий день!
После постановки в док вернулся в каюту и только было собрался включить
чайник, как раздался звонок.

Иваныч, выручай! – раздался в трубке голос старпома, — занят по уши,
вот-
вот карантинщики придут. Встреть их и поводи по судну. Артельщику и
женщинам я уже сказал, они будут на местах. Буду по гроб обязан.

Да ладно, о гробах потом поговорим. Встречу.

Вот и ладушки, тогда зайди — я тебе папку по санвластям отдам. Кстати,
там наверняка будет Нина Андреевна — милейший человек, мы с ней давно
знакомы. Будут проблемы – звони.
Минут через пятнадцать с вахты позвонили, и я полетел по трапам вниз, на
грузовую палубу, где был устроен трап с судна на борт дока.

Здравствуйте, сказала старшая из двух женщин, — мы из карантинного
отдела. Должны проверить ваше судно и взять пробы воды из танков.
А я ее не слышал. Я утонул напрочь в голубых глазах вылитой Аленушки из
знаменитого фильма «Морозко». Совершенно детское лицо
необыкновенной красоты так притягивало, что не было сил оторваться.

Ау-у, есть кто дома? – со смехом спросила меня Нина Андреевна, и я
смутился, соответственно и покраснев.

Ой, Танюшка, пожалуй не буду больше брать тебя с собой – выводишь
бедных помощников из строя! Того и гляди упадет, бедненький, в обморок!

Да я… — окончательно смутившись, залепетал что-то, но она остановила
меня.

Ой, да вы не один такой, мы уже привыкли. Правда, Танюшка?

Да ну вас, Нина Андреевна, вечно вы смутите, — тоненьким, совершенно
соответствующим ее внешности голоском, ответила девушка.

Ладно, ладно. Больше не буду. Так что, мы здесь так и будем стоять или
пойдем куда-нибудь?

Идемте ко мне, там все документы.
Пока Нина Андреевна смотрела журналы и акты предыдущих проверок,
закипел чайник.

Нет, Алексей Иванович, — мы сейчас все же сходим и посмотрим судно, а
потом вернемся и чайку попьем. Хорошо?

Вполне.
Вернулись часа через полтора, нагруженные бутылками с пробами воды,
пробирками со смывами с кранов и столов на камбузе, пробами мяса и
других продуктов в артелке.

Вот теперь, если не пропало еще желание, поите нас чаем-кофе, —
пропела
Нина Андреевна.

Не пропало. Сейчас все будет готово. Пока они расставляли бутылки,
пакетики и пробирки в своих сумках, я доставал печенье, конфеты и
фрукты на стол.

Та-ак, и что здесь такое происходит? – раздался голос чифа.

Боже мой, какие люди здесь работают! — поднялась с дивана Нина
Андреевна и пошла ему навстречу, раскрыв руки для объятий, — И прячутся
они за спины вторых помощников почему-то. Или сердятся за что-то на
бедную женщину?

Занят, ужасно занят, милая моя Нина Андреевна!

Сделаю вид, что поверила и не сержусь, потому как Алексей Иванович
вполне справляется с возложенной на него задачей.

А иначе и быть не может, плохих не держим!

Ладно, ладно! Садитесь, Алексей Иванович кофе нас будет угощать.

Нет, я так не могу. Мало того, что Алексей за меня работал с вами, так
еще
и угощать за меня будет! Минутку потерпите, — сказал он и, лихо
развернувшись на каблуке, вышел.

А вот и мы, я и коньячок, — раздалось через пару минуток.

Та-ак, начинается! Танюха, держись! Сейчас охмурять будут, и это очень
серьезно, потому как умеют, черти, делать это!

Держусь, Нина Андреевна, — засмеялась Аленушка, — да и вы рядом.

А толку-то с того, что я рядом? — пробурчала та, — Я что, каменная или в
броне? Они же, змеи эдакие, все равно добиваются, ежели чего хотят. За
то,
между прочим, и любим, — добавила она и подмигнула чифу.
После первой же рюмки прекрасного армянского коньяка стало так здорово!
Тепло разлилось по телу, все сидящие за столом стали такими милыми и
родными.

Нет, ну ты только посмотри, — сказала Нина Андреевна, когда чиф налил
по третьей, — наливают и наливают. Понятное дело – споить хотят. Если
даже и так, то коньяк коньяком, а когда же нас танцевать будут, кто-нибудь
знает?

Я знаю, — вскочил и, покопавшись в столе, достал любимую кассету. Это
был все тот же, безотказный Ободзинский.
«Льёт ли тёплый дождь, падает ли снег —
Я в подъезде против дома твоего стою…»
Держа в руках Аленушку, это чудесное, хрупкое создание, с наслаждением
вдыхал ее запах. Незнакомый, волнующий, он дурманил. Ее тонкая,
упругая талия сводила с ума крутым виражом своего изгиба. Легкая, почти
невесомая, она, казалось, знала мои движения до того, как я их сделаю. Ее
дыхание почему-то пахло молоком. Украдкой упиваясь этим запахом, как-то
неожиданно для самого себя прижал ее чуть покрепче. Она поддалась, но
при этом подняла голову, лежащую на моем плече, и ее васильковые глаза
взглянули вопросительно и даже как-то умоляюще, беззащитно. Это
окончательно добило меня и я не мог не прильнуть к ее мягким, пухлым
губам. Она не ответила на поцелуй, продолжая смотреть в глаза, как бы
испытывая меня или что-то пытаясь понять. Я был уже готов смутиться и
отпустить ее из объятий, когда она вдруг взяла мою голову обеими руками
и, закрыв глаза, впилась в губы жарким, влажным, чувственным поцелуем,
доставшим до самых глубин моей истосковавшейся по ласке души. Не знаю,
сколько он продолжался. К жизни нас вернул осторожный звук
закрывшейся двери.

Они ушли, — прошептала она.

Да, Аленушка.

Почему Аленушка? Таня!

Для меня ты Аленушка, — ответил я и прижал ее к себе, ощутив, как
сильно бьется ее сердечко.

Поцелуй меня еще. Долго-долго, чтобы я задохнулась, — прошептала она.
Острые лопатки, гибкая спинка, тоненькая шея. Я сходил с ума, гладя ее и
ощущая, как через губы мы сливаемся все больше и больше. Нас больше не
было, возникло что-то другое, третье, незнакомое. Такое пришло впервые.
Я не помню, как мы оказались без одежд. Не помню, как оказались на
кровати. Ласки были жгучие, нервные. Мы оба как будто чего-то боялись и,
подойдя к краю, снова и снова отталкивали друг друга. Когда накал достиг
наивысшей точки, она вдруг затихла и, как мне показалось, перестала
дышать.

Иди ко мне, Алешенька. Ну же, возьми меня скорее, миленький, я вот она,
твоя, — почти скороговоркой зашептала она. Мир провалился куда-то в
бездну ощущений.

Аленушка, Аленушка, Аленушка, — повторял я, как в горячке и, уже
понимая, что происходит, остановиться смог бы, лишь умерев.
Тонкий, гортанный крик Аленушки, словно детонатор, привел к взрыву
вселенной в моей голове. Руками и ногами она обхватила меня и прижала к
себе так неожиданно крепко, что и пошевелиться не было возможности. Я
упал на ослабших руках, уткнувшись лицом в маленькие, острые грудки,
содрогаясь всем телом. Не в силах справиться с дыханием, просто губами
трогал маленькие сосочки.
«Вот теперь можно и умереть, только бы не шевелиться и не возвращаться
в реальность», — подумалось в тот момент.

Ш-ш… Разве так можно? — нежно прошептала она, поворачиваясь и
выбираясь из-под меня, гладя меня по мокрым волосам.

Почему ты мне не сказала, Аленка? – спросил я, когда дыхание позволило
мне это.

А зачем? Я хотела этого. Очень захотелось, чтобы ты был моим первым.
Если бы ты даже и не хотел этого, я бы силой тебя заставила, наверное!
Никогда так не хотела этого, как сегодня.

И не знаю даже, как мне себя сейчас вести, что сделать…

А что бы ты хотел сейчас сделать?

Сказать?

Нет, я и так знаю, дурашка! Так тебе сейчас все можно. Ну, что же ты, не
теряй времени.

Аленушка, милая…

Далее>>>

Вернуться к оглавлению