Матросский вальс

Папироса

Сон не шел. Андреич ворочался, пытался считать что-то бесконечно — однообразное, но вскоре сбивался и бросал это бесполезное занятие, потому что, сбившись, начинал злиться и сон уходил еще дальше, чем был до начала счета. Такое с ним случалось в последнее время все чаще и чаще. Раньше стоило только приложиться к подушке, и сознание как будто выключалось кем-то невидимым и точно знавшим, где находится этот выключатель.

 Раньше… Андреич поймал себя на том, что все чаще и чаще употребляет это слово, все больше обращается в раздумьях к тому, что вроде бы, как и прошло уже, а вот, продолжает жить в нем какой-то самостоятельной, активной жизнью, обрастая какими-то подробностями, странностями и неясностями. Все детали этих воспоминаний были такими четкими, ясными и понятными, что Александр Андреич уже и сам не понимал, что из этого он действительно помнил, а что услужливо подсунунуло ему воображения. Да и что говорить, разве ж можно помнить все так вот, до волоска на плече, до родинки  через столько лет? И вообще, что он помнил в этой жизни?

С этой мыслью Андреич успокоился, забыл про бессонницу. Ее тоска и никчемность мгновенно заполнились смыслом  и, повернувшись всем телом, привычным движением, не открывая глаз, он протянул руку и  взял с тумбочки беломорину из разорванной пополам пачки. Дунув в нее,  постучал картонным мундштуком по ногтю. Кто и когда научил его так делать, он не помнил, но делал так всегда с тех пор, как начал курить, а тот день он хорошо запомнил!

***

Мать вернулась с работы немного раньше обычного. Санька только что закончил делать уроки и собирался бежать на улицу, где наверняка уже гоняли мяч Толян и Вовка. 

—  Сынок, ты все, сделал уже уроки? – спросила она, снимая телогрейку.

— Ага, сделал. Сегодня совсем мало задали.

— И куда ты сейчас? – спросила мать.

— Как куда? – удивился Санька, — на улицу, с пацанами гулять.

— А долго будешь там? Когда вернешься? – каким-то непривычным, заискивающим тоном спросила мать. Это было что-то новое, и Санька насторожился.

— А что?

— Да нет, ничего… Евгений Петрович должен зайти. По делу.

— По какому делу?

— Да так, тебе не интересно. Да и ни к чему совсем, — почему-то сильно покраснев, добавила  мать и вышла из комнаты.

Санька попробовал переварить услышанное, но никак не мог понять, какие общие дела могут быть у огромного, как медведь, милиционера из соседнего дома и его матери, хрупкой, маленькой официантки из заводской столовой. Не хватило для этого ему, тринадцатилетнему домашнему пацану, ни знаний, ни опыта. Недостающие знания и опыт нашлись у Толяна и Вовки. Близнецы, они были  старше Саньки на два года, но главное – числились у бабушек, вечно сидящих на лавочке у входа в подъезд соседнего, такого же двухэтажного деревянного барака,  главными хулиганами во дворе. Они  уже побывали не по одному разу в милиции и, судя по их рассказам, щупали по случаю девчонок из старшего класса. Санька, как и другие ребята во дворе, в это мало верил, но все равно, чуточку завидовал им.  И вообще, у него сложились странные отношения с близнецами. Он и сам не понимал, как к ним относится. Временами просто восхищался ими, иногда немножко завидовал их независимости, умению всегда, в любой ситуации, быть наверху. Иногда же Санька ненавидел их. Причина была простой – эти ребята никому не прощали слабости. Не прощали они этого и Саньке, мягкому, спокойному и даже домашнему пацану. Задирая и даже немножко издеваясь над ним, близнецы старались вызвать его на что-то такое, к чему он не был готов. Случалось это не часто. Чаще цепляли пацанов из соседнего барака.

Саньку тянуло к близнецам. Тянуло сильно, как может тянуть младшего к старшим, слабого к сильным. Так было и в тот день. Братья достали из карманов по папиросе и закурили. Санька с завистью смотрел, как это у них красиво получалось. По — мужицки, крепко затягиваясь, они пускали дым то кольцами, то густым облаком, окутывающим лица. А еще дым выходил из ноздрей… Санька заворожено смотрел на этот, недоступный ему  процесс.

— Что, хочется попробовать? – спросил Толян.

— Ага, попробует! Ему маманька штанишки спустит и ремешка даст за это, — с ядовитой ухмылкой сказал Вовка.

— Так мы боимся, мы маленькие! – рассмеялся Толян.

— Ничего я не боюсь, — окрысился Санька, — давай папиросу. Чего мне бояться? Не пять лет.

— Ага, не пять, — засмеялся Толян, вынимая из кармана мятую пачку.

— Ты втяни дыма немного и вдохни, — вовремя подсказал Вовка, потому что Санька не имел понятия, как курят – просто набирают дым в рот или вдыхают его.

  Санька затянулся, вдохнул и закашлялся. Слезы катились из глаз. Ему было очень стыдно, но мальчишки не смеялись.

— Я тоже, когда начинал, кашлял сильно, а потом прошло, — сказал Толян.

— Все кашляют, — подтвердил Вовка.

И правда, вторая затяжка была легче. Дальше – проще. Санька вдыхал противный, тяжелый дым и чувствовал, как начало першить в горле и затуманилась голова. Подавляя подступающую тошноту, Санька браво бросил докуренную до картонного основания папиросу под ноги и затоптал окурок.     

— Что-то участковый к нам должен зайти, чего ему понадобилось? Вроде бы, как ничего не натворил, — заговорил  Санька, только чтобы не молчать. Больше всего на свете он боялся выдать, как ему плохо сейчас. 

— Да все понятно, этот легавый к мамке твоей давно клеится! – сказал Толян.

— Ну да, как же! Видел я их пару раз вместе за столовкой. Голубки… — добавил Вовка.

Все было бы ничего, если бы не Вовкина поганая улыбочка. Санька смотрел на его тонкие, злые губы и, хоть он и не говорил больше ничего, угадывалось все то грязное и подлое, что они, близнецы, могли сейчас сказать. В глазах у Саньки потемнело. Вся обида на мать, на соседа-милиционера, на Вовку с Толяном за свою вечную зависть к ним, на себя за то, что слабак такой – курить не смог как «нормальный пацан», прилила с кровью к лицу.

— Не трогай мою мать, — с угрозой сказал он Вовке.

— Ой, как страшно! А еще чего прикажешь? – кривляясь и продолжая  издевательски улыбаться, спросил Вовка, — А может, к хахалю ейному побежишь, чтобы забрал меня в кутузку? Так ему же, небось, некогда сейчас тобой заниматься!

— Ага! А мы все равно, по-родственному!  — заерничал Толян, — «Дя-аденька, вы с мамки-то пока слезьте. Там меня пацаны обижают, заберите их, а уж потом – пожалуйста!»

-А-а, суки! – совершенно неожиданно для самого себя заорал Санька и, впервые в жизни, стремительно выбросил кулак вперед, как бы посылая с ним все свое тело и всю свою ненависть в это лицо с кривым, смеющимся ртом.

Вовка даже не успел убрать улыбку. Губы его расквасились под сухим, костлявым Санькиным кулаком. Все дальнейшее происходило  как в тумане. Он бил и бил, не очень понимая, кого и куда. То мимо, то попадая во что-то скользкое. Его тоже били, но он не чувствовал боли.  Потом все пропало, как будто кто-то задернул плотные шторы. Последним, что он еще слышал сквозь темноту, был отчаянный женский крик.          

 Болел Санька недолго. Уже на второй день, сидя в постели, помаленьку отхлебывал разбитыми губами горячий суп. Думать о случившемся не хотелось. На душе было тяжело. Врач из медсанчасти завода, которого привела мать, отпросившаяся пораньше с работы, долго осматривал Саньку, крутил и щупал. Встав по команде доктора, Санька закрыл глаза, вытянул руки и тут же почувствовал, как его подхватили. Мать, стоявшая неподалеку, охнула.

-Ничего, ничего страшного, — успокоил ее доктор, усаживая Саньку на кровать, — небольшой нервный срыв, потому и головокружение. Нужно будет полежать пару деньков, все и пройдет. Я сейчас микстурку пропишу, она поможет молодому человеку быстрее поправиться.

Братья больше не трогали Вовку. Нет, они не боялись его, но после этого случая они, да и все пацаны из окрестных дворов, стали относиться к нему иначе. Вокруг него образовалась  пустота, зона, в которую никто не решался входить. Если бы спросили тогда, нравится ему это или нет, вряд ли он сумел бы ответить однозначно. С одной стороны, ему нравилось то уважение, которое выказывали пацаны,  а с другой, Санька чувствовал, что обретя его, потерял другое – легкие, свободные  отношения с ребятами. Это было безопасно, но неприятно. Однако, этот новый его образ вполне пришелся к внутреннему миру Саньки, и он постепенно  превращался в молчаливого, одинокого человека. Учился хорошо. Был как все. В шумных играх не участвовал. К братьям  его больше не тянуло, да и они не особо стремились к общению с ним.

И вообще, Санькина жизнь начала довольно быстро меняться. Прежде всего, в их несытую, но тихую и уютную жизнь вошел Евгений Петрович. Сначала это были просто частые появления в их доме по вечерам, с обязательной палкой вареной колбасы, бутылкой водки и кулечком конфет. Мать варила картошку, они ужинали,  и потом Санька оставался один в комнате с диваном и телевизором, а они уходили в спальню. Через какое-то время Евгений Петрович уходил.

Мать часто обнимала Саньку и спрашивала, нравится ли ему Евгений Петрович. Санька не знал, что ответить и почему-то сильно смущался. Нет, он действительно не знал, что ей ответить! Ревности не было. Мать стала веселой, более спокойной и даже равнодушной к окружающему ее миру. Ей хватало этого маленького, уютного мирка ее дома. Санька тоже спокойно воспринимал присутствие чужого мужчины в доме. Общих тем для разговоров с ним не было. В Санькины дела он не лез. Перекидывались по необходимости парой «дежурных» фраз и все. Обоих  устраивал сложившийся нейтралитет.

В один из таких вечеров Евгений Петрович остался у них ночевать и больше уже не уходил, кроме как на службу. Получилось это как-то буднично, спокойно, без особых разговоров и объяснений. Саньке было все равно, он уже привык к нему. Так привыкают к новой вещи в доме, большой и никчемной, поскольку новый мужчина в доме не очень интересовался торчащими в половицах  гвоздями, покосившейся дверцей старого, довольно примитивного шкафа  и перегоревшими лампочками.  Все это по-прежнему было Санькиной заботой. В тарелках чаще стало появляться мясо. 

К концу восьмого класса, когда Саньке исполнилось пятнадцать лет, в голове его твердо созрела мысль уйти из дома. Куда, пока не знал, но то, что он должен сделать и сделает это, сомнений не вызывало. Мысли об этом переполняли Саньку. Они не давали спать, не давали заниматься ничем. Ему нужно было с кем-то поделиться. Однажды, переборов себя, он решил поговорить об этом с Петровичем, как тот попросил  звать себя. Сидя за столом, Петрович  медленно, сосредоточенно чистил свой наган. Слушая Саньку, он ни разу не прервал его и не поднял головы.

— Ну, что же, — помолчав и пыхнув «Беломором», сказал Петрович, глядя в глаза Саньке, — уважаю, если сам решил, если продумал все. Надеюсь, не из-за меня?

— Нет! — твердо ответил Санька, сам удивленный этим ответом.  Еще полчаса назад он вряд ли смог бы так категорично на него ответить, а сейчас ответил и сделал это совершенно искренне.

— Вот и хорошо. Молодец!  Ладно, постараюсь что-нибудь сделать, помочь тебе. Думаю, все получится —  есть у меня пара мыслишек на этот счет. Только ты матери-то не говори пока. Незачем тревожить раньше времени. Ладно, держи краба, мужик, все будет хорошо!– с этими словами Петрович встал и подал изумленному Саньке свою лапищу.

— Да я же во флоте служил всю войну, во Владике, — засмеялся Петрович, — вот и вылетают иногда словечки из юности моей.

По пути в клуб, где должны были крутить какой-то фильм, в душе у Саньки пели соловьи! В этих местах они не водились, и он никогда не слыхал, как они поют, но был абсолютно уверен, что услышь он это пение, настроение будет именно такое. Мысль о грядущих переменах не была больше темной тучей над неясным горизонтом, да и разговор об этом с матерью не казался больше чуть ли не смертным грехом. Впервые в жизни у него появился человек, которому можно рассказать тайное и который сможет все понять, а возможно и помочь.       

Неделя прошла обычно, и Санька даже начал разочаровываться в Петровиче. Ни слова, ни намека на тот разговор. Никаких последствий. Только в следующий выходной Петрович мимоходом бросил:

— Потолковать бы надо. Мать уйдет – не убегай.

— Ага, — буркнул Санька, стараясь не выдавать, насколько это взволновало его.

— Так вот, Санёк, —  закуривая, Петрович протянул пачку и ему, — потолковал я с корешком-то, с которым служил. Есть у него предложение. Работает он в мореходном училище. Говорит, что на неплохой должности и сумеет помочь на первых порах. В аккурат, после твоих экзаменов там начинается набор и вступительные экзамены. Так что, подумай и решай. Согласен — начнем готовиться. Нет – еще поищем чего, чтобы для души было. Так что, думай.

Изо всех сил Санька держался, чтобы не заорать от нахлынувших чувств. Папироса предательски дрожала в пальцах.

— Ага, я подумаю, — ответил почти спокойно. Больше сил сдерживаться не осталось, и Санька расплылся в широченной улыбке.

— Лады, значит все нормально, — сказал Петрович и тоже улыбнулся.

Несколько дней Санька не мог успокоиться. Днем и ночью, проснувшись, думал только о том, как он будет смотреться в матросской форме и каково это – быть на корабле, в море.

За неделю до экзаменов состоялся разговор с матерью. То ли Петрович все же рассказал обо всем, то ли еще что повлияло, но известие о Санькином решении приняла спокойно, без излишних эмоций.

— Вот ты и становишься взрослым, сынок, — только и сказала она, глядя на Саньку полными слез глазами.

Теперь Санька был свободен. Оставалось одно – рассчитаться со школой и — вперед, к океану-морю синему! Петрович долго говорил с ним о том, что экзамены нужно сдавать как следует, чтобы наверняка поступить в мореходку, да Санька и сам понимал это. Впрочем, он не боялся учебы. С этим никогда не возникало проблем. Она давалась ему легко, без натуги. Мать никогда не знала, что у него в школе, какие изучает науки и какие оценки получает. На редких родительских собраниях учителя не ругали его, правда и не хвалили особо. Экзамены сдал очень неплохо, с чем его и поздравил Петрович. 

— Ну, что же, поздравляю. Ты неплохо поработал. Думаю, вполне готов ехать. Завтра же звоню корешу.

Все дальнейшее происходило стремительно. Через пару дней на диване лежала стопка белья и одежды. Петрович достал из-под кровати небольшой, видавший виды чемодан.

— На раз, доехать, хватит, а там он тебе не понадобится больше. В училище оденут, накормят, пересчитают и спать уложат. Дальнейшее жизнь покажет.

Ранним утром, еще в потемках, шли они по кривым, словно после бомбежки, улочкам  на станцию. Мать пару раз останавливалась, и они с Петровичем о чем-то шептались.

— Мам, ты чего? — спросил Санька, когда  она в очередной раз остановилась и, бросившись к покосившемуся забору, закашлялась там.

— Чего, чего, — передразнил, улыбаясь Петрович, — Да нормально все! Братишку или сестренку тебе задумали. Вот чего!

— А-а… — протянул Санька, совершенно не зная, как реагировать на эту новость.

— Вот тебе и «а», — засмеялся Петрович и шутливо ткнул Саньку кулаком в плечо.

Проходящий московский скорый прибыл в положенное время. Сонные проводницы открыли дверь.

— А вот и наш вагон, — сказал Петрович. Дверь остановилась в двух метрах.

— Стоянка три минуты, — хрипло сказала молодая, круглолицая проводница в железнодорожной форме, поеживаясь от утренней прохлады и зевая в кулак.

— Ага, поняли. Красавица, ты уж посмотри за парнем, чтобы все было нормально, — обратился к ней Петрович.

— А куда едет-то?

— До конца, во Владик.

— Довезем, — улыбнулась проводница, — ежели не сбежит по пути.

— Не сбежит, учиться едет!

— Небось, в мореходное какое-нибудь?

— В мореходное.

— Тогда точно, не сбежит! – снова улыбнулась она и тут же всполошилась, — Это чего мы тут лясы точим, а?  Сейчас тронемся. Живо в вагон! Ты, паренек, залезай и стой здесь, в тамбуре. Я сама покажу тебе твое место. Ты постель брать будешь?

— Будет, будет! – сказала мать, целуя Саньку быстрыми сухими поцелуями.

— Ну, держись, сынок! Не посрами! — сказал Петрович и, слегка прижав Саньку к себе, развернул его и подтолкнул к ступенькам.

Санька поднялся, и поезд тут же медленно тронулся.

— Как приедешь – напиши! —  крикнула мать.

— Хорошо, напишу! – ответил ей Санька из-за спины проводницы, стоящей в дверном проеме с желтым флажком в руке.

Поезд быстро набирал скорость, и вскоре за окнами пропали все признаки человеческой деятельности. Деревья, кусты, да ручьи быстро мелькали в окне. Больше — ничего. Если бы не столбы с проводами вдоль путей, да разные железнодорожные причандалы, то вполне можно было представить себе, что летишь над этими кустами не по рельсам, а по воздуху, среди нетронутой, дикой тайги…

— Что, не насмотрелся? – прервала его мысли проводница, — Еще надоест, сутки ехать. Идем, покажу тебе место, постель выдам, да чаем напою.  Как звать-то?

— Санька.

— Вот, прямо так! Меня же тоже Санькой зовут, – засмеялась проводница, — тезки мы. Значит, сладимся!

   Поезд мчался и мчался, с каждой минутой увозя Саньку все дальше и дальше в неизвестность. Что его там ждет? Калачи с пряниками или кулаки с пинками?  Мысли эти неизменно возвращали Саньку к одной и той же отправной точке —  а правильно ли он сделал, так ли это ему нужно? Ответа не было. И тогда сознание выработало и подало  очень удобную формулу. Санька даже обрадовался ее простоте. Получалось очень логично и замечательно. Ведь, если Петрович поддержал, а мать не воспрепятствовала, значит все правильно? Было бы что не так — они бы сказали, поправили? Значит, ежели что, так он вроде бы, как и ни при чем? Красота!

— Дурак! —  сказал Санька, улыбаясь в душе такой своей логике.

— Да? Что ж так-то? – громко спросила, оторвавшись от книжки, пожилая женщина напротив и улыбнулась. Девушка рядом тоже улыбалась, прикрывая рот ладошкой.

— Ой, — смутился Санька, — я вслух… Это случайно вырвалось!

— Бывает! – отозвался мужичок с верхней полки, — Я сам иногда, после нескольких стопочек…

— Какие стопочки?! —  возмутилась женщина, — Окстись, старый! Ребенок же совсем!     

— Да ладно тебе, Валь!  Я же так, к слову, для темы…

 Девушка уже открыто засмеялась хорошим, приятным смехом. Улыбался и Санька. Заметно полегчало,  да и солнышко вставало уже – освещенные первыми лучами, верхушки проносящихся деревьев сияли ранней, изумрудной зеленью. Кто-то недалеко открыл окно, и в душном, спертом воздухе вагона повеяло лесными запахами.

— «А будь, что будет! – подумал Санька, — Разберемся!»

Далее>>>

Вернуться к оглавлению

Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: